Меня всегда отличала природная робость, некоторая отстраненность от шумных компаний. В колледже я была той, кого называют "тихой мышкой" или "примерной ученицей". Книги, лекции, редкие, тщательно отобранные встречи с немногими близкими подругами – вот и вся моя социальная палитра. Но внутри, где-то глубоко, тлела искра желания быть частью чего-то большего, не быть тенью, чувствовать себя более живой, более приспособленной к этому бурлящему студенческому миру. Подруги, Лена и Катя, были той отдушиной, которая позволяла мне иногда приоткрывать эту дверь.
Именно они, Лена с ее неуемной энергией и Катя, более рассудительная, но любящая эксперименты, предложили эту, как им казалось, совершенно невинную авантюру. "Ань, ну попробуй! Мы же вместе. Просто глоток, чтобы понять, что это такое.", – уговаривала Лена, ее глаза сияли предвкушением. Мне было страшно. Все мое нутро кричало «нет», но одновременно с этим – жажда одобрения, желание не отставать, не быть той самой "правильной" и скучной, подталкивало вперед. Я согласилась.
Место было выбрано нарочито конспиративно: старые, обшарпанные гаражи, в пятидесяти метрах от учебного корпуса, куда студенты редко забредали. Воздух был прохладен, дышал запахом пыли и осенней прелости. Подруги принесли три бутылки пива. Я смотрела на эту пенящуюся, пахнущую солодом жидкость с каким-то иррациональным страхом и любопытством. Первый глоток был терпким, горьковатым, совсем не тем, что я себе представляла. Но я сделала второй, третий, стараясь не отставать от подруг, стараясь уловить то неуловимое ощущение раскрепощенности, о котором они говорили. В какой-то момент я почувствовала легкое тепло, разливающееся в груди, и мир вокруг стал казаться чуть менее пугающим, чуть более ярким. Потом последоваль ещё одна бутылка на троих, но она быстро опустела. Захотелось продолжить веселье, а деньги закончились.
"Знаете, у меня же в куртке есть ", – сказала я.
"Ой, давай я с тобой!", – предложила Лена. "Катя, ты с нами?" "Нет, я пока тут посижу, подожду", – ответила Катя. Лишь бы никто не попался на глаза из преподавателей или завуча или ещё хуже мастера.
Мы дошли до учебного корпуса. Гардероб у нас был с самообслуживанием – огромный лабиринт металлических крючков, где каждый вешал свою куртку.
Я чувствовала легкое головокружение, но старалась идти ровно. "Я быстро", – сказала я, и направилась к своему ряду. Но не могла найти куртку. А, вот же она! И именно в этот момент, когда я почти добралась до цели, вдруг резко захотелось в туалет. Непонятное, внезапное, неостановимое желание опорожнить мочевой пузырь внезапно трансформировалось в нечто ужасное. Я почувствовала, как меня обдает жаром, а затем – ледяным ужасом. Я побежала с курткой в руках в сторону туалета.
Лена, оставшись стоять в коридоре, спросила : "Ты куда? ", но я ее уже не слышала.
Паника охватила меня с головой.
Я выскочила в коридор, не разбирая дороги, и в этот самый момент, будто застыв на месте, столкнулась с ней – нашим мастером, Ириной Петровной. Строгая, как всегда, с пронзительным взглядом, который, казалось, мог видеть тебя насквозь. Она шла по коридору, и я, несчастная, буквально вылетела ей навстречу.
Ее глаза остановились на мне, а затем скользнули ниже, задержавшись на моей заметной, но таком очевидной мокрой ткани. Мир замер. Тишина, которая наступила, показалась мне оглушительной. Я видела, как ее брови слегка приподнялись, как уголки губ, обычно такие строгие, дернулись в немом удивлении, переходящем в явное неодобрение. "Анна?", – произнесла она, и в этом имени не было сочувствия, только строгость и немой укор.
"Ты что, пьяная?", – ее голос прозвучал резко, как удар хлыста.
Вдруг теплая, мокрая волна хлынула вниз, оставляя мокрое пятно на моих джинсах, растекаясь по ткани, пропитывая ее, становясь предательским свидетельством моей слабости, моего позора. На глазах мастера я описалась.
Я, та, кто всегда стремилась соответствовать, кто боялся подвести, кто дорожил своей репутацией, оказалась вот так, унижена и выставлена на обозрение. Слезы навернулись на глаза, но я старалась их сдержать, понимая, что это лишь ухудшит мое положение. Страх, стыд, отчаяние – все это смешалось в один неумолимый поток.
"Идем со мной, быстрее! ", – скомандовала она. Она не ждала ответа, просто решительно развернулась и направилась к своему кабинету, а я, как послушный, но абсолютно сломленный робот, поплелась за ней, чувствуя, как каждая пара глаз, кажется, буквально прожигает меня насквозь. Лена, наверное, уже скрылась или спряталась.
В кабинете Ирины Петровны было тихо и прохладно. Она села за свой стол, развернулась ко мне. Я стояла, не поднимая глаз, мое лицо, наверное, было залито краской стыда. "Так, Анна. Что происходит? Как до такого можно допиться!"
Ее тон стал чуть более сдержанным, но не потерял строгости. "Не ожидала от тебя! Ты же староста группы, отличница! "
Она помолчала, подбирая слова.
"Как ты сейчас домой пойдешь? Ужас какой-то! ". Я не знала что сказать. Мне было стрёмно. Джинсы мокрые. Я опустила глаза.
"Слушай, у тебя же есть старшая сестра, раньше училась здесь, позвони ей", – наконец сказала она. "Объясните ей ситуацию. Попроси привезти чистую одежду. И побыстрее".
"Я не могу", – прошептала я, мое сердце сжалось от новой волны ужаса.
"Анна", – ее голос стал жестче.
"У меня нет времени ждать. Давай, звони! ".
С дрожащими пальцами я взяла телефон. Вызов номера сестры казался чем-то немыслимым. Она всегда была для меня своеобразным авторитетом, человеком, которым я восхищалась и которого боялась разочаровать. Как я скажу ей, что я, отличница, попала в такую ситуацию? Этот позор был невыносим. Гудки. На том конце подняли трубку.
"Да, Анна.", – раздался спокойный голос сестры.
"Даша" – мой голос сорвался. "У меня у меня тут кое-что случилось…
"Я закашлялась, пытаясь собраться с мыслями. "Я в колледже , в кабинете Ирины Петровны…" Слова не шли, они застревали в горле, язык заплетался. Я услышала, как на фоне сестра что-то говорит, прося говорить громче. Ирина Петровна взяла трубку : "Дарья, здравствуй! Слушай, тут такое дело. Сможешь привести чистые джинсы для Анны. Она напилась и даже не знаю как сказать... Ей надо переодеться."
Сестра замолчала на несколько секунд — казалось, даже сквозь телефонное соединение я ощущала, как она пытается осмыслить услышанное. Потом её голос стал резким: " Ирина Петровна, вы серьёзно? Анна? Напилась?"
Снова пауза. Я зажмурилась, представляя, как на том конце провода сестра хмурит брови, сжимает телефон, переваривает информацию.
Ирина Петровна кивнула, и завершила звонок.
" Жди, через полчаса будет" — сказала она. "А пока садись. И попробуй объяснить, как ты до такого дошла".
Я опустилась на стул, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, но вместо этого пришлось выдавливать из себя слова:
"Подруги предложили. Я не думала, что так получится. Я понимаю, что виновата. Мне очень стыдно. "
Мастер вздохнула, на мгновение смягчившись:
"Стыд — это хорошо. Значит, ты осознаёшь. Но одного стыда мало. Нужно уметь отвечать за свои поступки. И учиться на ошибках".
За окном уже сгущались сумерки. Каждая минута тянулась бесконечно. Я то и дело поглядывала на дверь, ожидая появления сестры. Что она скажет? Как посмотрит? Этот вопрос терзал меня сильнее, чем строгий взгляд Ирины Петровны.
Наконец в коридоре раздались шаги, и дверь распахнулась. На пороге стояла Даша — высокая, собранная, с пакетом в руках. Она посмотрела на меня. Её лицо было непроницаемым. Они поздоровались друг с другом.
И Ирина Петровна вышла из кабинета.
Руки дрожали, когда я снимала мокрые джинсы. В зеркале отражалось моё бледное, заплаканное лицо. «Как я могла так глупо всё испортить?» — думала я, натягивая сухую одежду.
Сестра стояла, прислонившись к стене, и молча разглядывала меня. Её взгляд не был злым — скорее усталым и разочарованным.
"Аня, ты чего, обоссалась что ли? "
Я хотела ответить : "Даша, я…"
Но Даша прервала меня :
"Ань, я не хочу слушать оправданий. Дома поговорим с тобой". Ее слова, полные разочарования и злости, ранили не меньше, чем слова Ирины Петровны.
Затем мы вышли в пустой коридор. Я шла, опустив голову, стараясь не смотреть по сторонам.
На улице было прохладно. Ветер трепал мои волосы, но я почти не чувствовала его. Всё, о чём я могла думать, — это разговор, который ждал меня дома. Разговор, которого я боялась больше, чем выговора мастера.
Обратный путь домой был молчаливым. Сестра вела машину, изредка бросая на меня испепеляющие взгляды. Я чувствовала себя маленькой, никчемной, виноватой. Я была раздавлена.
Даша молчала всю дорогу до машины. Только когда мы доехали до дома, она повернулась ко мне:
"Ну что, Анна. Будем говорить родителям? "
Я замерла : "Даша, не надо! Я больше не буду напиваться..."
Даша добавила : "И обоссываться в штаны?"
Каждый её вопрос был как удар. Я сжалась, чувствуя, как стыд обжигает лицо. "Я просто не знаю, как это произошло. Подруги предложили выпить немного. Я не хотела отставать". Моё объяснение звучало жалко, даже для меня самой.
"Не хотела отставать?" – Даша подняла бровь. "Анна, ты уже не маленький ребёнок, чтобы слепо следовать за кем-то. У тебя есть своя голова на плечах. Ты должна уметь говорить «нет». Ты должна понимать последствия своих поступков. Это не просто «немного выпить». Это потеря контроля, это унижение, это риск для твоего здоровья и твоей репутации". Она сделала паузу, глубоко вдохнув, её глаза, казалось, смотрели сквозь меня, видя всю глубину моего проступка.
"Я понимаю, правда понимаю", – прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают. "Мне так жаль. Я подвела тебя. Подвела Ирину Петровну. Опозорилась. Я знаю, что я плохая". Чувство собственной никчемности захлестнуло меня.
Даша подошла ближе, присела на край журнального столика напротив меня. Её поза стала чуть менее напряжённой, но взгляд оставался серьёзным. "Ты не плохая, Анна. Ты поступила глупо и безответственно. И это разные вещи. Но то, что ты осознаёшь это, – уже шаг вперёд. Но во-первых, никаких больше вечеринок и никаких подруг, которые предлагают тебе пить. Пока. Мы будем строго контролировать твоё свободное время. Во-вторых, ты должна будешь каждый день отчитываться мне о своих занятиях, о своём самочувствии. И в-третьих, если хоть что-то подобное повторится, или если я узнаю, что ты меня обманываешь, – я сразу же расскажу всё родителям. И тогда им придётся узнать не только про то что ты пила пиво, но и про мокрые штаны в колледже. "
Я кивнула. Доверие, которое я так легкомысленно разрушила, предстояло восстанавливать долго и мучительно.
Следующий день в колледже стал для меня настоящим испытанием. Страх встречаться с кем-либо, особенно с Ириной Петровной, был почти парализующим. Мне казалось, что все знают, что все шепчутся за моей спиной. Кто то ведь по любому ещё видел, хотя в это время шли занятия.
Я пряталась, старалась быть незаметной, минимизировать любые контакты. Если и приходилось проходить по коридору, я шла, втянув голову в плечи, глядя только под ноги, ощущая, как щеки заливает краска при малейшем шорохе или мысли о том, что кто-то может смерить меня осуждающим взглядом. Ирина Петровна, я ее пока не встретила, и, возможно, это было к лучшему. Но ее образ, ее слова, ее пронзительный взгляд преследовали меня.
Я решила забрать документы из колледжа. Чувство собственной никчемности, захлестнувшее меня после той злосчастной вечеринки, не просто не отпускало, оно с каждым часом укоренялось глубже, словно ядовитый плющ, оплетающий душу. Вся моя сущность кричала о собственной испорченности, о непоправимой ошибке, которая отныне станет клеймом.
Каждый шорох, каждый взгляд в колледже на следующий день казались мне осуждающими. Мне чудилось, что все, абсолютно все знают. Не только о пиве, но и о мокрых штанах, о том унизительном моменте, когда я, беспомощная и пьяная, не смогла контролировать свое тело. Страх встречи с Ириной Петровной был почти парализующим. Я избегала коридоров, пряталась в библиотеке, шла, втянув голову в плечи, ощущая, как краска стыда заливает щеки при малейшей мысли о том, что кто-то может смерить меня презрительным взглядом. Ее образ, ее обычно пронзительный, но теперь, как мне представлялось, полный разочарования взгляд, преследовал меня. Я не могла дышать под этим невидимым давлением. А вдруг Ирина Петровна рассказала?
Сознание того, что я больше не могу здесь находиться, зрело во мне стремительно. Каждый день казался пыткой, каждый учебный час – издевательством над моей и без того хрупкой психикой. Как я смогу сидеть в аудитории, зная, что я — та самая Анна, которая опозорилась? Как я смогу смотреть в глаза преподавателям, однокурсникам? А самое главное, как я смогу когда-либо вновь встретиться с Ириной Петровной, зная, что она была свидетельницей моего глубочайшего позора? Мысль о том, чтобы остаться, была невыносима, она вызывала физическую тошноту. Единственным выходом, единственным способом прекратить эту нескончаемую агонию, казалось бегство. Я решила забрать документы из колледжа. Это решение далось мне с трудом, но представлялось единственно верным, единственным спасением от обжигающего огня стыда.
С тяжелым сердцем, но с твердой решимостью, я направилась в учебную часть. Каждый шаг давался с трудом, ноги казались свинцовыми, но внутренняя решимость, рожденная отчаянием, гнала меня вперед. Я почти достигла двери, когда меня окликнули. Голос был спокойным, но в нем чувствовалась стальная нотка, которая мгновенно заставила меня замереть. “Анна, подожди, пожалуйста”. Я обернулась. Передо мной стояла Ирина Петровна. Ее взгляд, как всегда, был проницательным, но на этот раз в нем не было ни тени осуждения, лишь глубокая, почти осязаемая серьезность.
Мое сердце замерло, а затем пустилось в бешеный галоп. Щеки вспыхнули, и я почувствовала, как меня обдает жаром. Она все знает. Она видела. Вся моя решимость мгновенно испарилась, сменившись паническим желанием провалиться сквозь землю.
“Анна, мне Даша рассказала по телефону, но не спеши принимать поспешных решений”, — сказала она, ее голос был ровным, без единой нотки упрека. “Я бы хотела с тобой поговорить. У меня в кабинете”. Это был не вопрос, а скорее мягкое, но непреклонное приглашение. У меня не было выбора. Я лишь безмолвно кивнула, ощущая, как каждая клеточка моего тела сжимается от предчувствия неминуемого разговора.
Мы шли по коридору в ее кабинет. Для меня эти несколько метров казались бесконечными. Я вспомнила вчерашний день и шла, опустив голову, чувствуя, как ее присутствие рядом обжигает, и в то же время осознавая, что она не отворачивается, не презирает. В кабинете Ирина Петровна указала на стул напротив своего стола, а сама присела, сложив руки на столе. Ее поза была спокойной, но взгляд по-прежнему оставался серьезным.
“Анна, я получила уведомление о твоем намерении забрать документы. Я понимаю глубину твоего чувства стыда и отчаяния, Анна, — продолжила Ирина Петровна, словно читая мои мысли. — Но позволь мне спросить: бегство — это действительно решение?”
Я подняла на нее полные слез глаза. “Я не могу здесь оставаться. Я опозорилась. Перед вами. Я плохая. Мне так стыдно. Я не могу больше никого видеть”. Слова вырывались из меня сбивчиво, прерываемые всхлипами. Я чувствовала себя обнаженной, незащищенной, но в то же время ее спокойствие, ее отсутствие осуждения в голосе, парадоксальным образом давали мне возможность говорить, выплескивать все, что скопилось внутри.
Ирина Петровна выслушала меня терпеливо, не перебивая. Когда я замолчала, она сделала глубокий вдох. "Я не собираюсь никого судить. Моя задача как преподавателя — не только передавать знания, но и помогать студентам стать достойными людьми. Я верю в тебя, Анна. Я вижу, что ты глубоко переживаешь. Я никому не расскажу о том, что произошло”, — произнесла Ирина Петровна, ее голос стал тише, почти доверительным. — “Эта история останется между нами. Моя задача — обеспечить тебе возможность продолжать обучение, не становясь объектом пересудов и насмешек.
Но взамен я жду от тебя полного осознания ответственности. Никаких больше подобных инцидентов. Никаких пьянок. Ты же хорошая девушка! "
Я кивнула, не в силах произнести ни слова.
Этот случай стал для меня тяжелым уроком о том, как легко можно потерять контроль, как хрупка репутация. Я еще долго не могла отделаться от этого ощущения стыда, от страха перед оценкой окружающих, от мыслей о том, как быстро беззаботность может обернуться унижением. Тот день, начавшийся с робкого желания приключений, оставил на моей душе рану, которая, я надеюсь, со временем затянется, но память о котором, я уверена, останется со мной навсегда.
