Бледный, худощавый, в очках, с извечной тенью задумчивости на высоком лбу, Дмитрий предпочитал компанию книг шумным собраниям. Его интеллигентность была настолько очевидной, что порой казалось, будто он носит ее как защитный панцирь от резкости и прямолинейности внешнего мира. Замкнутый от природы, Дмитрий находил утешение в упорядоченности мыслей и тишине собственной квартиры. Мир социальных сетей для него был скорее каталогом идей и ссылок, чем ареной для живого общения.
Но однажды этот упорядоченный мир дал трещину. В этот мир ворвалась, нет, ворвалась – это слишком слабое слово, она впорхнула, подобно экзотической птице, – девушка по имени Вероника. Ее профиль представлял собой калейдоскоп ярких фотографий: безупречная модельная внешность, фигура, достойная страниц глянцевых журналов, и взгляд, полный нескрываемой уверенности и вызова. Дмитрий, в своей обычной манере, обменивался с ней любезностями в личных сообщениях, комментируя ссылки на статьи и книги, что казалось ему верхом непринужденности. Он находил ее остроумной, хотя и несколько избыточно раскованной для его тонких душевных настроек.
И вот, после нескольких недель такого, скажем так, виртуального сближения, Вероника предложила встретиться. Не где-нибудь в кафе, где можно было бы скрыться за чашкой кофе и вежливыми паузами, а в парке. Днем. Погода была благосклонна, легкий ветерок шелестел листвой, пропуская сквозь нее золотистые солнечные зайчики. Дмитрий, слегка волнуясь, прибыл на условленное место, готовый к интеллектуальным беседам или, на худой конец, к обсуждаемому в сети поэтическому сборнику. Вероника же появилась, словно сошедшая с обложки журнала, одетая просто, но подчеркивая каждое достоинство своей фигуры. Ее улыбка была обезоруживающей, а смех – звонким и лишенным всякой искусственности.
«Ну что, Дмитрий, — произнесла она, подойдя к нему с поразительной решимостью, — как насчет пивка? Для интересного разговора, так сказать». Дмитрий, удивленный такой прямолинейностью, но не желающий показаться невоспитанным, принял данное предложение. Они пошли бродить по аллеям парка, и вскоре Дмитрий начал чувствовать, как его обычная скованность постепенно отступает под натиском ее живой энергии. Вероника говорила о жизни, об искусстве, о своих мечтах и страхах с такой непосредственностью, что Дмитрий ловил себя на мысли, что редко встречал подобную честность. Он же, напротив, отвечал короткими, продуманными фразами, стараясь не выдать своего внутреннего трепета. И пиво раскрепостить их, Дмитрий даже признался, что никогда не имел близости с женщиной. Вероника просто улыбнулась и взяла его за руку.
Через два часа неспешной прогулки, под сенью старых деревьев, Вероника вдруг остановилась. Ее взгляд стал более сосредоточенным, даже каким-то предвкушающим. «Знаешь, Дмитрий, — начала она, и голос ее слегка изменился, став более низким и интригующим, — мне кажется, ты не совсем понимаешь одну вещь. Мне нравится омораши».
Дмитрий моргнул. «Омораши?» – переспросил он, впадая в легкое недоумение. Термин был ему совершенно незнаком. Вероника, заметив его растерянность, хитро улыбнулась. «Ну, это писаться. В штаны. В парке. В публичных местах. Понимаешь?»
Дмитрий застыл, как статуя. Писаться? В парке? Публично? Его интеллект, привыкший оперировать абстракциями и логикой, отчаянно пытался найти рациональное объяснение этому феномену, но натыкался на глухую стену. Он чувствовал, как щеки заливает краска, его первой мыслью было: «Надо уходить. Странная какая-то оказалась, а в начале думал, что нормальная и даже умная».
«Ты, наверное, в шоке, да?» — Вероника, казалось, наслаждалась его реакцией. «Но это такой кайф. Адреналин. Ощущение полной свободы, когда страх быть пойманным смешивается с чувством контроля над ситуацией. Ты не поймешь, пока не попробуешь сам».
«Нет! Нет, никогда!» – Дмитрий отшатнулся, чувствуя, что его желание сбежать становится почти физическим. Он был готов броситься бежать, спрятаться. Его разум кричал об опасности, о постыдности, о нарушении всех мыслимых норм. Он даже не мог представить себе, как можно желать такого. Его разум кричал: «Беги, Дмитрий! Беги!»
И тут, к полному ужасу Дмитрия, она добавила: «А я собираюсь это сделать. Прямо сейчас».
Дмитрий вскинул руки. «Вероника, ты с ума сошла! Здесь же люди! Это неприемлемо! Не надо!» Его голос дрожал от смеси возмущения и паники.
«А ты попробуй, — лукаво предложила она, и в ее глазах мелькнул озорной огонек. — Может, тебе понравится».
«Нет! Нет, спасибо! Я пожалуй, пойду», — пробормотал Дмитрий, делая шаг назад.
Но Вероника, казалось, уже приняла решение. Подхватив его руку, она лишь усмехнулась. «Не бойся, я сделаю это быстро». И, к полному его смятению, перед его глазами, посреди парковой аллеи, она описалась. Теплая струйка побежала по ткани ее легких брюк, темное влажное пятно разлилось по штанинам. Дмитрий отшатнулся, будучи абсолютно не готовым к такому зрелищу. Мир вокруг словно замедлился, за исключением его бешено колотящегося сердца.
«Ой, — невинно произнесла Вероника, делая вид, что немного не рассчитала свои силы, — я, кажется, упала в лужу».
«Но это же не лужа!» — выпалил Дмитрий, совершенно забыв о приличиях. «Всё же видно!»
«И что? — пожала плечами Вероника, и в ее взгляде не было ни тени смущения. — Главное, что я этого хотела. А теперь, — она посмотрела на него с явным намерением, — мне нужна твоя помощь. Проводишь меня домой. Мне сейчас не очень комфортно».
Дмитрий, все еще пребывая в состоянии глубочайшего потрясения, тем не менее, согласился. Ему хотелось как можно скорее оказаться в другом месте, подальше от этого инцидента. Они шли молча, и Дмитрий чувствовал на себе косые взгляды прохожих, которые, будучи не в силах не заметить явных признаков того, что произошло, перешептывались и хихикали.
Дмитрий шёл рядом, стараясь не смотреть на её ноги, но ощущая всёобщую неловкость и испанский стыд. Люди, проходившие мимо, шептались, некоторые откровенно хихикали, бросая на них косые взгляды. Вероника, казалось, ничего не замечала. Или, скорее, ей было совершенно наплевать. Её невозмутимость была такой же поразительной, как и её поступок.
«Видишь? — сказала Вероника, когда они почти подошли к ее дому. — Мне всё равно. И большинству тоже».
Она остановилась у подъезда.
«Хочешь зайти? — предложила она, глядя ему прямо в глаза. — Мы можем более подробно изучить эту тему. У меня есть ещё пиво в холодильнике. А потом можешь остаться на ночь, если захочешь. Но есть одно условие.»
«Какое?», — ему стало интересно. С одной стороны, Дмитрий хотел поскорее уйти, с другой стороны это в первый раз, когда девушка приглашает его домой и намекает.
«Ты должен попробовать. Описаться» - сказала Вероника, подмигнув.
Дмитрий ощутил, как ледяной холод пронзил его до самых костей. «Нет. Никогда», — это было для него слишком.
«Потом все отстираем, — продолжила Вероника, словно предлагая обычную услугу. — Просто попробуешь».
Наступила минута напряженной тишины. Дмитрий смотрел на нее, на ее уверенное лицо, на её откровенную влажность на штанах, которая теперь казалась символом чего-то непостижимого.
«Хорошо, — неожиданно для себя прошептал он. — Только не здесь, у тебя дома».
В ее глазах вспыхнул огонек триумфа. «Отлично!»
Они поднялись в ее квартиру. Светлая, просторная, обставленная с хорошим вкусом, она совершенно не соответствовала образам, которые могли возникнуть у Дмитрия после увиденного. Он сидел, чувствуя себя пойманным в ловушку, но в то же время испытывая странное, едва уловимое притяжение к этой ситуации. И он встал возле туалета и расслабился. Вероника смотрела на него с восхищением, как мокнут его джинсы и как под ним растекается лужа.
Сам Дмитрий, все еще погруженный в водоворот непривычных ощущений, ощущал, как влага пропитывает ткань джинсов, становясь плотной и прохладной.
«Ну что, — спросила Вероника, — как ощущения?»
Дмитрий задумался. «Странно», — это было единственное слово, которое приходило на ум. Странно, но не отталкивающе. Скорее, загадочно. Он чувствовал себя исследователем, ступившим на неизведанную территорию.
Вероника, чье лицо сохранило выражение какого-то загадочного удовлетворения, подошла к нему с мягкой, но уверенной интонацией: «Снимай их, пожалуйста. Я сразу же постигаю в машинке». Дмитрий, почти машинально, без внутреннего сопротивления, которое ожидалось бы в обычной ситуации, расстегнул пояс и стянул штаны. Их влажная тяжесть казалась продолжением его собственного странного состояния, еще одним аспектом этого неизведанного опыта. Вероника, взяв их, отправилась в ванную комнату, оставив Дмитрия одного в спальне, сбитого с толку и пытающегося осмыслить происходящее. Он слышал, как Вероника включила воду.
Прошло не более пяти минут, прежде чем она вернулась. Ее вид изменился – исчезла прежняя озорная решимость, сменившись порой легкой меланхолией, порой – общей усталостью. «Спасибо», — произнесла она, ее голос стал тише, лишенным прежней энергии. « Сейчас будет отжим и они быстро высохнут. Ты потом можешь идти. Я думаю, на сегодня достаточно».
Дмитрий почувствовал, как легкое недоумение сменяется растущим разочарованием. Его мысли, направленные на ожидание продолжения необычного вечера, на которое намекала Вероника, обратились к ее обещаниям. «Но... пиво?» — спросил он, стараясь придать своему голосу нейтральный тон, хотя внутри нарастал немой укор. «Ты же говорила, что у тебя есть пиво. И ты предлагала остаться, если я захочу». Его слова повисли в воздухе, нарушая хрупкую атмосферу, созданную ее предыдущим поведением.
Вероника покачала головой, взгляд ее как будто бы ускользнул, сосредоточившись на какой-то точке за Дмитрием. «Знаешь, я передумала. Настроения нет. Голова от пива болит», — прозвучало как отговорка, произнесенная без особой убедительности, но с явным намерением завершить визит. «Лучше я просто пойду спать. Прости. Давай в следующий раз.».
В этот момент Дмитрий отчетливо осознал, что оказался обманутым. Не сам факт ее внезапной перемены настроения вызывал горечь, а то, как легко она отказалась от своих слов, как быстро угасла та искра, которая, казалось, связывала их в этот странный момент. Она пригласила его, подтолкнула к совершению поступка, который сам по себе уже был выходом из зоны комфорта, предложила нечто большее, но затем, с такой же легкостью, как и вовлекла его, отстранилась. Это было не просто разочарование в не сбывшихся надеждах провести время вместе, но и ощущение себя использованным, пешкой в какой-то ее непонятной игре. Осознание того, что приглашение, обещания, даже ее странная смелость — все это было лишь прелюдией к пустому обещанию, было особенно болезненным. Он чувствовал себя вытесненным, будто его присутствие перестало быть нужным, как только выполнило определенную, лишь ей одной понятную, функцию. Уход стал единственным логичным завершением этой нелепой ситуации, когда оставаться означало только продлевать собственное недоумение и дискомфорт. Он не мог не чувствовать легкой обиды, смешанной с пониманием, что дальнейшее настаивание было бы неуместным и, вероятно, бесполезным. Вся эта история, начавшаяся так неожиданно, закончилась столь же внезапно, оставив Дмитрия с привкусом горечи и вопросами, на которые, скорее всего, никогда не получит ответа. Он надел почти высохшие джинсы и молча кивнул, приняв ее слова как окончательный вердикт, и направился к выходу, чувствуя, как уходит не только из ее квартиры, но и из какого-то эфемерного мира, который на короткое время открылся ему, но так же быстро захлопнулся перед его носом.
Это был его первый опыт такого рода – первый раз, когда он добровольно оказался в такой ситуации, первый раз, когда он сознательно описался во взрослом возрасте, и, пожалуй, первый раз, когда он почти что остался на ночь с женщиной, но вот именно что "почти".
Зато одно Дмитрий знал точно: его тщательно выстроенный мир только что дал трещину, и внутрь хлынул поток чего-то совершенно нового, пугающего и, возможно, в какой-то степени, захватывающего.
Следуя неясному зову судьбы, который, казалось, сплел их пути в узор, столь же неожиданный, сколь и притягательный, Дмитрий вновь встретился с Вероникой. Предыдущий визит оставил в его душе отголоски смущения, недоумения и, не побояться признаться, неосознанного восхищения той смелостью, с которой она переступала через условности. Теперь же, когда Вероника вновь постучала в его жизнь, предлагая, по сути, продолжение, но на новых, более требовательных условиях, в нем пробудилось нечто иное.
«В следующий раз, — сказала она с той же загадочной улыбкой, что мерцала в её глазах и прежде, — ты точно можешь остаться до утра. Но для этого ты должен описаться публично, в парке» Здесь её голос едва заметно понизился, приобретая интонацию, которая могла бы испугать кого угодно, но которая лишь заинтриговала Дмитрия.
Сама мысль о повторении такого, казалось бы, унизительного «опыта», вызывала в нем внутренние колебания. Это было за гранью того, что Дмитрий, человек педантичный и привыкший к строгому порядку, мог когда-либо представить о себе. Первой реакцией был инстинктивный спазм отвращения к самому себе, к идее подобного самораскрытия перед посторонними. Однако, к этому трепету примешивалось новое, совершенно неожиданное чувство – предвкушение и острый, почти пьянящий адреналин. Это было похоже на погружение в холодную воду: сначала шок, потом странное, бодрящее ощущение живости.
Эта двойственность чувств, этот внутренний конфликт, стали отправной точкой для нового этапа их необычного знакомства. Возможно, именно в таких экстремальных условиях рождаются самые настоящие, неприкрытые эмоции?
Когда настал день «паркового испытания», Дмитрий чувствовал себя одновременно и пленником собственной неосторожности, и искателем приключений. Вероника, его негласный режиссер, выбрала оживленное место, залитое дневным светом, полную противоположность уединенности, которая могла бы быть более «приемлемой» для столь деликатного действия. Он стоял, охваченный смешанным чувством стыда и странной решимости, ощущая на себе невидимые взгляды окружающих, хотя, возможно, они были лишь плодом его разыгравшегося воображения. Вероника наблюдала издалека, её присутствие было одновременно и поддержкой, и давлением. Когда он, наконец, осмелился, подчиняясь не только её просьбе, но и собственному, пробуждающемуся внутри желанию испытать предел.
Он снова расслабился и его щеки покраснели.
«Ну как, понравилось приключение?» — спросила Вероника, когда он, в мокрых джинсах подошёл к ней. Её голос был мягким, но в нем звучала та самая, неповторимая нотка удовлетворения, которая заставляла его чувствовать себя особенным.
Дмитрий, всё ещё пребывая в некотором оцепенении, стоял, ощущая влагу, пропитывающую ткань штанов, но этот дискомфорт теперь казался лишь внешней оболочкой более глубоких внутренних изменений. Он смог лишь кивнуть, пытаясь собрать свои мысли в одно цельное высказывание: «Это был капец, Вероника».
«Капец – для интеллигента, это хорошо, — подмигнула она, и в этом жесте было столько непосредственности и детской радости, что Дмитрий невольно улыбнулся. — Жизнь слишком коротка, чтобы жить скучно. Надеюсь, ты не жалеешь?»
Он посмотрел на неё, на её лучезарное лицо, которое, казалось, излучало абсолютную, ничем не скованную свободу. Возможно, в этой необузданности, в этом вызове обыденности, заключалось нечто, чего очень сильно не хватало его сдержанной, рациональной натуре. Он всегда стремился к контролю, к предсказуемости, но Вероника, своими экстравагантными жестами, словно разрушала стены, возведённые им самим.
«Нет, — честно признался он, чувствуя, как слова слетают с губ легко и без принуждения, — я совсем не сожалею».
Вероника рассмеялась.
Он шел за ней, чувствуя, как лёгкость и предвкушение заполняют его, сбивая прежние ориентиры. Они пошли к её дому. В прошлый раз его визит закончился недоразумением, оставив горький привкус разочарования. Тогда она резко оборвала вечер, отобрав у него надежду на большее, оставив с чувством, будто его пригласили лишь для того, чтобы продемонстрировать собственную власть над ситуацией. Теперь же, казалось, всё могло быть иначе. Или, по крайней мере, он был готов к тому, что это «иначе» будет таким же непредсказуемым, как и всё, что происходило между ними.
Однако, по прибытии, что-то вновь пошло не так. Вероника, несмотря на её кажущуюся открытость и готовность продолжить, по-прежнему держала некоторую дистанцию. История повторилась.
Было ясно, что их отношения приняли форму, которую нельзя было назвать обычной.
Эта неопределенность, эта хроническая недосказанность, не вызывали у Дмитрия, как в прошлый раз, острого разочарования. Он начинал понимать, что само это "приключение", эти ритуалы, эти совместные, хотя и односторонние, испытания – и есть их особая форма близости. Что Вероника, возможно, ищет не традиционного физического единения, а чего-то иного – понимания через уязвимость, связи через преодоление странных барьеров. И Дмитрий, как ни парадоксально, начинал находить в этом собственный, хоть и не совсем обычный, но глубокий смысл. Он был готов продолжать ради "призрачной надежды" на близость.
В итоге Дмитрий несколько раз перед Вероникой и ради неё писался, ощущая на себе её взгляд, её молчаливое одобрение, иногда – сдержанное восхищение.
Но, несмотря на все эти странные моменты, несмотря на всю ту раскованность, которая, казалось, должна была привести к самому естественному развитию событий, у них так и ни разу не было близости. Вероника, словно достигнув определенной, только ей ведомой, черты, останавливалась, предпочитая оставаться на грани, не переступая через финальный барьер. В итоге Дмитрию оставалось только уединяться дома, иногда повторяя этот опыт самостоятельно, анализируя свои ощущения, пытаясь уловить некую суть, которую, возможно, только он мог ощутить.