Суббота, обычный выходной, по идее, должен был пройти без приключений. Я и Анька, моя девушка, договорились провести первую половину дня по своим делам, а потом встретиться у меня. Планировали поколдовать на кухне, может, винца выпить, просто поваляться. Ну, в общем, насладиться тишиной и уединением. Только вот, как назло, за пару кварталов до моего дома нас обеих как подменили.

«Слушай, – как-то нервно начала Анька, покосившись на меня, – ты не хочешь?»

«Оу, – я кивнул,почувствовав, как предательски неприятно закололо где-то внизу. . – Идем быстрее.»

Мы ускорили шаг, направляясь к моему подъезду. Пока шли, переговаривались шепотом, пытаясь найти хоть какое-то утешение друг в друге. «Только бы не лифт ждать долго», – пробормотала она.

Зашли в подъезд. Обычная атмосфера, пахнет чем-то весенним, пылью. Ничего не предвещало, короче.

Щелчок, гул. Двери начали медленно, мучительно медленно открываться. И тут, как по команде, мы оба почувствовали, что дело труба. Давление стало не просто сильным, а каким-то всепоглощающим. Будто внутри кто-то нажал кнопку «Начать Все Немедленно».

«О, черт, сейчас обоссусь», – выдохнула Анька, когда мы, еле переставляя ноги, заскочили в кабинку. Тесная, как и всегда, рассчитанная на троих-четверых, но сейчас она казалась нам крошечной камерой пыток.

«Терпи, Ань, терпи. Мы же добрались», – пытался я ее успокоить, хотя сам уже дрожал всем телом. Лифт пополз вверх. Второй этаж. Я слышал, как Анна тихонько постанывала, пытаясь чем-то отвлечься, покачиваясь из стороны в сторону. Напряжение нарастало с каждой секундой, достигая пика. И тут.

Резкий, противный скрежет, затем как будто что-то провалилось, и кабина дернулась с такой силой, что мы вцепились друг в друга. И замерла. Мгновенная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь слабым, едва уловимым гулом.

«Что это было?» – голос Аньки дрожал.

«Не знаю.» – я прислушался. Тишина. Полная, зловещая тишина.

«Мы застряли?»

«Кажется, да», – прошептал я. Мы оказались в ловушке.

Поначалу, шок, конечно, перекрыл все остальное. Мы тупо смотрели друг на друга, потом на двери, потом снова друг на друга. «Надо что-то делать», – сказал я, но тут же понял, что делать, по сути, нечего. Кнопка диспетчера?

Бип. Бип. Ответа не было.
Она прислонилась спиной к стене, закрыв глаза. «Я  не уверена, что смогу дотерпеть»

«Ань, ну, пожалуйста, потерпи. Это же  ненадолго, ты же знаешь. Сейчас кто нибудь придёт, и все будет хорошо». Голос мой звучал неуверенно даже для меня самого. Я сам ощущал, как мое тело мечется между паникой и физической мукой. Одиннадцатый этаж казался теперь не просто недостижимым, а какой-то другой планетой. Каждый миг растягивался в вечность.

«Ненадолго? Серьезно? Ты видишь, что происходит? Я уже на грани!» – ее голос сорвался. Она начала покачиваться, переступать с ноги на ногу, как ребенок. «Я не могу, я правда не могу, Вова…»

«Тише, тише, Анька, успокойся. Дыши», – я взял ее за руку, пытаясь передать хоть какое-то спокойствие, хотя сам едва держался. Я видел, как ее тело напрягается, как она сжимает колени, как на лбу у нее выступила испарина. Страх в ее глазах был не только от ситуации, но и от того, к чему она неизбежно вела.

«Я не могу больше так!» – она закрыла лицо руками. «Это такой кошмар. Просто, как будто я в ловушке, и ничего не могу сделать!»

«Я понимаю, любовь моя, я тоже.» – я сам чувствовал, как мое тело сигнализирует о невозможности сдерживаться.  Мне было неловко от того, что она видит меня таким, от самой этой ситуации, от того, что я сам на грани. Но больше всего – меня мучило, что она страдает так сильно.

«Что, если тут двери откроет кто-то, а тут лужа и они подумают про нас?» – она не договорила, просто издала тихий стон.

«Надо их дождаться, надо попытаться дозвониться», – я пытался говорить спокойно, но в горле пересохло. «Мы справимся.»

Она согнулась пополам, пытаясь как-то контролировать тела. «Мне так плохо, мне так неловко.»

«Не думай об этом», – я обнял ее, как мог, пытаясь создать хоть какой-то барьер между нами и реальностью. «Это временно. Это просто, ну, такая вот ситуация. Жизнь, знаешь ли». Я сам чувствовал, как мышцы сводит судорогой, как пот стекает по вискам. «Главное, что мы вместе».

«Вместе в этом аду», – прошептала она, но уже без той истерики, скорее, с обреченностью. «Сколько мы уже тут?»

«Не знаю, может, полчаса?» – я посмотрел на свои часы, но цифры казались размытыми. Примерно полчаса.
«Полчаса? И сколько еще ждать?» – ее голос снова начал дрожать.

«Не знаю, Ань. Они найдут. Обязательно найдут. Просто дыши. И держись». Я чувствовал ее панику, ее отчаяние. Она была словно натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. А я был рядом, такой же сломанный, такой же потерянный, но старался держать лицо. Хотя бы ради нее. Мы все еще были в лифте, в этой тесной, неподвижной коробке, и время шло, усугубляя нашу извечную, такую человеческую проблему.

«Я больше не могу, Вова», – ее голос был тихим, но в нем звучала окончательность. «Я честно пыталась.»

И тут я почувствовал, как ее ноги начали подрагивать сильнее, как она всхлипнула, но это был уже не звук отчаяния, а наш общий, немой крик о помощи, который не мог быть услышан. Я только крепче обнял ее, закрыв глаза и тоже пытаясь сдержать неизбежное. Мы были в ловушке. Вместе. И мир вокруг, казалось, сжался до размеров этой кабины, где наши тела решили устроить собственный, неконтролируемый спектакль, забирая последние крупицы гордости и достоинства.

Было такое ощущение, знаешь, будто её силы заканчиваются. Всё, что она держала в себе, вся её борьба – всё стремилось к полному краху.  Она вскрикнула. Такой надрывный звук, полный отчаяния, потери контроля. В тишине, которая повисла в этой маленькой коробке, я слышал только её сдавленное всхлипывание, а потом начал слышать другие звуки. Сначала тихо, как ручейки по ткани, по её джинсам. Жу-жу-жу... А потом стало громче, переросло во что-то совсем отчётливое, шипящее. Звук, который не оставил никаких сомнений – полный, неудержимый поток. Она больше не могла. Я видел, как мгновенно промокли её джинсы, как они прилипли к ногам, как темное, огромное пятно начало расползаться. Я просто застыл. Это было, как удар под дых. Она. Моя Анна. Обоссалась. Прямо здесь, в лифте. Осознание этого накатило огромной волной, обескуражило.
Анна стояла, вся залитая краской стыда, взгляд в пол.  А я? Мой мозг, подстёгнутый этой адской смесью тревоги, её отчаяния и, как я теперь понимаю, какой-то глубочайшей, неосознанной эмпатии, подтолкнул меня к совершенно дикому решению. Вот в этот самый момент, когда её стыд был почти осязаемым, когда я видел, как она буквально растворяется от осознания случившегося, я понял, что должен сделать. Для неё. Чтобы хоть как-то смягчить этот удар, чтобы хоть чуть-чуть разделить с ней эту неподъёмную ношу. Я не мог отменить произошедшее, нет. Но я мог отменить её одиночество в этом моменте. И тогда, просто повинуясь какому-то немыслимому внутреннему импульсу, я сделал это.
"Ну вот," – прошептал я, сам не веря своим словам. Я просто расслабил мышцы. Позволил себе тоже обоссаться. Почувствовал, как тёплая волна стремительно разливается по ткани моих штанов, как начинается это знакомое, но сейчас совершенно другое ощущение. Мокрое пятно начало формироваться, такое же, а может, и больше. Не верил себе, своему решению. Казалось, это единственно верный шаг. Я просто не мог позволить ей чувствовать себя так абсолютно, так безнадёжно одинокой в своём унижении. Хотел, чтобы она знала. Знала, что я с ней. Что я понимаю. Что я разделяю. Даже это.
И вдруг, конечно, этот  лифт, дёрнулся. Медленно, мучительно медленно пополз вверх. Лифт добрался до нашего этажа, двери начали шипеть, медленно открываясь. Двери лифта раскрылись полностью. Мы шагнули наружу, оставив за собой огромное, растекающееся по полу пятно. Я чувствовал, как струйки стекают по ногам, как ткань штанов наливается тяжестью. Я, получается, зассал весь пол. Анна, видимо, была слишком поглощена своим стыдом, чтобы сразу осознать, почему я это сделал, но в её глазах мелькнуло что-то – удивление, смешанное с облегчением. Когда мы вошли в квартиру, я, не говоря ни слова, пропустил её в ванную. Понимал, ей нужно было срочно привести себя в порядок. Сам зашёл следом, когда она вышла, опустошённая, но, кажется, немного уже вернувшаяся к себе.

Это был, конечно, какой-то шок для обоих. Потом, когда первые часы прошли, когда напряжение немного спало, мы смогли говорить. Откровенно. Я рассказал ей, что мой поступок не был случайностью. «Я увидел, как тебе плохо, Ань. Увидел, как ты будто умираешь от стыда. И понял, что не могу оставить тебя одну в этом. Поэтому расслабился» Я признался, что сделал то же самое, чтобы разделить с ней её боль, её стыд. Чтобы показать, что она не одна. Я смотрел на неё, ожидая чего угодно – отвращения, непонимания. Но её реакция была совсем другой. Сначала – шок, глаза расширились. Потом – медленное, глубокое, искреннее облегчение, словно огромный груз свалился с плеч. А потом она просто сказала: «Спасибо. Я не знаю, как тебя благодарить. Это было так странно. Так необычно. Но это реально помогло. Мне стало легче. Ты показал, что готов принять меня даже в таком уязвимом состоянии. Что можешь разделить со мной даже то, что кажется абсолютно неприемлемым».
Случай, конечно, нелепый.  Деликатный, мягко говоря. И мое решение было спонтанным. Но, как ни странно, именно он стал одной из таких опорных точек в наших отношениях. Он показал, как в моменты предельной, абсолютной уязвимости, когда все маски слетают, когда рушатся все барьеры, может возникнуть такое глубокое, настоящее взаимопонимание. Моя любовь к ней, парадоксальным образом привела меня к действию, которое потребовало, наверное, какой-то дикой смелости. Не героической, нет. А такой глубоко человеческой. Смелости быть рядом, когда это, казалось бы, ни разу не привлекательно. Когда это просто грязно, мокро и стыдно. Но я сделал это.